Этот очерк был написан для конкурса журнала “Новый мир”.
«И всё-таки я жил — и это было чудо»
(Владислав Ходасевич)
«Place Nina Berberova», — прочитала жена на уличном указателе.
Я невольно остановился.
В Арле, городе, который прежде всего напоминает о Ван Гоге — его жгучем солнце и южных ночах, — увидеть площадь Нины Берберовой оказалось неожиданно.
— Да, Нина Берберова — писательница, жена поэта Владислава Ходасевича, — сказал я. — Они уехали из России после революции, в начале двадцатых годов.
Тогда я подумал, что в этом, пожалуй, нет ничего странного. Русская эмиграция оставила свои следы во многих европейских городах: Париже, Берлине, Праге… Почему бы среди них не оказаться и знойному Арлю?
В последние годы имя Ходасевича каким-то странным образом всё чаще встречается мне — в книгах, разговорах, даже в городах, где я оказываюсь. И всякий раз возникает ощущение едва уловимой встречи с человеком из другой эпохи.
То вдруг нахожу «Воспоминания» племянницы поэта — художницы Валентины Ходасевич, написавшей живой и точный портрет молодого Владислава. Долго всматриваюсь в этот портрет… Худое лицо, внимательный взгляд, длинные нервные пальцы. Он сидит в кресле, положив руку на грудь, прислушиваясь к собственным мыслям.
Наверное, так и писал Ходасевич — спокойно наблюдая, всматриваясь в людей, стараясь сохранить в памяти мельчайшие детали их жизни.
То узнаю, что Нина Берберова преподавала в Принстонском университете — его тенистые лужайки и старые готические здания я когда-то исходил вдоль и поперёк. И невольно думаешь: ведь я мог встретить её там — уже пожилую женщину — среди студентов, на этих университетских дорожках.
Поразительна странная география судьбы Нины Берберовой. После Принстона русская писательница — одна из заметных фигур парижской эмиграции — переехала в Филадельфию, город, где я живу сейчас. Иногда кажется: вместе с такими судьбами по миру странствует сама русская литература.
Год назад я начал цикл очерков «Ушедшие» — о тех, чьи книги и судьбы оставили во мне глубокий след. Работая над этими текстами, снова перечитал «Некрополь» Ходасевича, в котором он рассказывает о писателях своей эпохи — Андрее Белом, Максиме Горьком, Валерии Брюсове, Фёдоре Сологубе.
Название звучит мрачно — «Некрополь» — город мёртвых. Но, читая эту книгу, понимаешь: речь идёт не столько о смерти, сколько о памяти.
Ходасевич редко говорит о своих современниках торжественно, он не воздвигает им литературных монументов. Его воспоминания почти всегда начинаются с детали — жеста, привычки, случайной сцены.
«Его вид поколебал моё представление о «декадентах». Вместо голого лохмача с лиловыми волосами и зелёным носом (таковы были «декаденты» по фельетонам «Новостей дня») увидел я скромного молодого человека с короткими усиками, с бобриком на голове, в пиджаке обычнейшего покроя, в бумажном воротничке. Такие молодые люди торговали галантерейным товаром на Сретенке…»
Так Ходасевич вспоминает Валерия Брюсова. Читая эти строки, невозможно представить себе могильную плиту с именем Брюсова — он живой, почти современный. Перед нами не литературный памятник, не абстрактный «поэт Серебряного века», а живой человек.
У Владислава Ходасевича редкая ясность взгляда на людей и литературу. В его воспоминаниях нет желания приукрасить прошлое — только внимательное и чуть ироничное наблюдение.
Ходасевич рассказывает о современниках так, будто они рядом с нами — со своими привычками, голосами, разговорами и литературными спорами. На страницах «Некрополя» они снова оживают. Уже в эмиграции, когда большинство его героев ушли, автор говорил, что хочет сохранить не некрологи, а голоса. Живые голоса, которые иначе растворились бы в молчании эпохи.
Именно поэтому Ходасевич оказался для меня особенно близким: он умеет видеть за известными именами прежде всего живых людей. Его воспоминания читаешь так, будто сидишь рядом с ним и слушаешь рассказ внимательного свидетеля эпохи.
Как мемуарист Ходасевич удивительно точно сохраняет атмосферу времени, когда литература была не только ремеслом, но и образом жизни. Он знал этих людей лично: встречался с ними, спорил, наблюдал их привычки и характеры.
«Он <Горький> говорил тихо, почти вполголоса, и часто щурился, словно всматривался в собеседника».
Мне приходилось писать иначе. В реальной жизни я не слышал голосов своих героев, не видел их жестов, не сидел с ними за одним столом. Меня связывало с ними искусство — то, что когда-то глубоко тронуло и осталось на долгие годы.
Как и Ходасевич, я не писал о своих героях как об «ушедших». Они живы — в книгах, на сцене, на экранах.
Иногда между разными эпохами ощущается зыбкая невидимая связь. У Ходасевича память действует именно так — она неожиданно соединяет людей и места. Это ощущение есть и в его стихах: в «Тяжёлой лире», последнем сборнике, написанном ещё до эмиграции, почти в каждом стихотворении чувствуешь двойственность, пограничье между тем, что было, и тем, что уже не вернуть. Поэт, которого не принимали ни символисты, ни авангардисты, оказался точнее многих: он писал не о времени, а о том, как оно проходит сквозь человека.
И тогда понимаешь: никакого «города мёртвых» на самом деле не существует. Есть только память, благодаря которой ушедшие продолжают жить рядом с нами.
Я вспомнил об этом там, на небольшой площади в Арле, где на табличке значилось имя Нины Берберовой.
Такова странная судьба писателей: они уходят, но иногда возвращаются — в названии улицы, в случайной книге, в чужом воспоминании.
Имя, однажды возникшее на пути, уже не исчезает.
(Февраль – Март, 2026)
Copyright © 2026 by Марк Лэйн
