“Я, клоун” – рассказ из цикла “Маски”

I.

Я — клоун. Шут, арлекин, гаер, паяц. Эту проклятую профессию я выбрал так давно, что… не хочу и вспоминать, как давно это было. Ещё в цирковом училище. Видите, и у нас, шутов, есть своя школа.

Зачем я выбрал эту профессию, спросите вы, почтеннейшая, чёрт бы вас побрал, публика. Кто знает? В цирке ведь как? Жонглёры — жонглируют, дрессировщики — дрессируют, канатоходцы — по канату вышагивают, фокусники — обманывают, то есть фокусы показывают, понятно, да?

А неудачливые актёры, у которых душа такая, что ни у одного фокусника или канатоходца не сыщешь, — им-то куда? Ну срезались мы на актёрский: кто рожей не вышел, кто талантом не дотянул, и сразу — давай в цирк, там из вас человека сделают, делатели!

Пошёл, надо же куда-то податься. И сразу: смешить тебе надо почтеннейшую! Ну и пошло: кто реплики себе смешные пишет, кто маски себе отвратительные на роже рисует, кто ботинки на восемь размеров больше надевает, кто пищит тонюсеньким голоском. Тьфу!

Отказался я сразу от всего этого: амплуа у меня другое, грустный клоун я, грустный. И по жизни такой, и по клоунской, так сказать, специфике.

Маски видали театральные? Их всего две: одна — трагика, другая — комика. Мне, вроде как, комическая маска должна подходить: смешить, чтобы люди со стульев падали. А что делать, если ближе мне другая маска, которая заставляет… не плакать, нет, задуматься заставляет!

Смех — что? Споткнулся о чью-то ногу, на задницу упал — уже смеются. А если ты ещё встанешь и того, кто ножку тебе подставил, своей ножкой да по его-то заднице — и вовсе от смеха упадут. Не его же ударили, можно и посмеяться.

Посмотрел я на такое безобразие — ну нет, думаю, братцы-клоуны, нам с вами не по пути! И надо же для этого ещё цирковое училище заканчивать, чтобы друг друга по задницам дубасить!

Стал работать один. Номера создавать, готовиться, чтобы тоже смешить, но с грустинкой. Нелегко это, доложу я вам.

Конечно, поначалу и нос себе красный надевал, нашлёпку резиновую. Потом свой, собственный нос так покраснел, что и нашлёпки не понадобилось. Тогда-то меня из цирка, того, попросили. Но это потом было.

Поначалу другая публика цирк посещала: на Чаплине воспитанная, на Енгибарове, а теперь… Такое в цирк пошло, хоть их самих на арену выпускай.

Подготовил себе программу: вроде как и с красным носом, но и жонглирую, и с собачками своими дрессированными выхожу. Выделяли мне двух-трёх из неосновного состава. А номеров у меня сколько было, моих, собственно сочинённых.

Нет, дело совсем не в красной нашлёпке на носу или в собачках дрессированных. Дело всё в таланте, как заставить почтеннейшую смеяться и плакать.

II.

Вы спросите, как я этого добивался?

Вот номер у меня был. Выхожу с барышней, показываю, как она мне нравится, пытаюсь ей понравиться, трюки всякие выделываю — зал хохочет. Барышня уже проявляет интерес.

Тут вижу: бабка неподалёку цветы продаёт. Хочу барышне цветы купить, начинаю рыться в карманах, но не хватает совсем немного. Роюсь, нахожу ещё какую-то мелочь — всё равно не хватает.

Умоляю старуху, прошу, валяюсь у неё в ногах. Пока это всё происходит, моя барышня уходит. Наконец бабка отдаёт мне этот букет, я поворачиваюсь — а барышни нет, той, для которой я так старался.

И вот хожу я, убитый горем, по арене: ищу её, зову, с букетом этим. Публика рыдает.

Да, это вам не на задницы падать.

Интересно посмотреть, как эти дипломированные специалисты — горе-клоуны — такое сыграли бы.

Кстати, о барышнях. Из-за моей, чёрт бы её побрал, профессии остался я без жены и без семьи.

Встретил одну: красивая, образованная, душевная, интеллигентная, музыку детям преподаёт, фортепиано. Сама играет «К Элизе» Бетховена и всё такое прочее.

По театрам мы с ней ходили, на балет даже. Давно это было, ещё когда резиновую нашлёпку на нос надевал.

Спросила, кем я работаю. Говорю: артист я.

Пригласил её в цирк, на представление. В тот вечер играл как никогда. Ещё бы — любимая девушка в публике, на меня смотрит.

Хотел даже в микрофон объявить, что все сегодняшние номера ей посвящаю. Удержали меня, говорят, не принято это.

Правильно, что удержали.

Встречаю её на следующий день — сразу почувствовал: что-то не то. На «Вы» со мной разговаривает, головку так книзу держит.

Спросил её, что не так.

— Видела вас вчера в цирке, — отвечает. — Я думала, вы артист, а вы, оказывается, клоун.

— Да, — говорю, — клоун. Если хотите. Разве вы не видели мою игру? Какой я клоун!

— Видела, — снова говорит она. — Хороший клоун, может, даже лучший из всех. Но клоун, понимаете! Ну как я скажу папА своему и родственникам, что встречаюсь с клоуном?

Повернулся я и ушёл.

Ну о чём с ней говорить?

Примерно так и получалось с другими девушками. Может, и нравился я им, но не любили они меня за профессию мою. А может, и родственникам боялись сказать, что я не артист, а клоун.

III.

Почему-то люди ожидают от нас, что мы все такие весёлые: как только появляемся, так радость должны приносить. Шарики разноцветные надувать, пузыри мыльные огромные пускать или, на худой конец, фокусы показывать, чтобы заяц из шляпы выпрыгивал, кот трубку курил или яйца из ушей вылуплялись, чтобы детишки ихние веселились, а родители расслаблялись.

Но почему? Вы же не ожидаете, скажем, от учительницы музыки, что, как только она в квартиру войдёт, сразу ваши детки «Турецкий марш» заиграют, или как только боксёр появится, ваша тёща нокаут получит? А мы, значит, не успели за стол сесть — даёшь веселье! Ну пропусти ты стакан, веселее будет, только я тут при чём?

Вызывает меня раз директор цирка к себе. Говорит:

— Я понимаю, грустный ты клоун, нам такие нужны! Только начальство не понимает, как это ты, клоун, без маски, без парика, без клоунской одежды выступаешь?

— Так и выступаю, — говорю. — Образ у меня такой. Мне маски и парики не нужны. Я и нашлёпку эту с носа хочу снять. К чему она? Разве всё дело в костюме? Дело в таланте.

— Да, вижу я, — отвечает. — А ну-ка сними нашлёпку-то.

Снял.

— Вижу, — говорит, — как ты с талантом своим обращаешься. По носу твоему вижу. Ты смотри!

— Ладно, — говорю, — не буду. Только знаете, как душа у меня болит порой.

— Знаю, — отвечает, — и всё-таки завязывай! А пока что мы из тебя Пьеро сделаем: выкрасим лицо белой краской, слезинку на щеке нарисуем, белый балахон с длинными рукавами наденем — и будешь ты типичный Белый клоун. Начальство не придерётся, что без грима ты. Глядишь, и напарника получишь — Рыжего клоуна.

— Вы что, — спрашиваю, — совсем с ума посходили?! Чтобы я, старый грустный клоун, в костюме Пьеро выступал? У меня же сольные номера! Для них никакого грима не нужно. На моей игре всё построено, на моём искусстве.

— Я-то знаю, — отвечает, — сам твою программу утверждал. Только вот начальство…

Тут я не выдержал, взорвался:

— Да плевать я хотел на ваше начальство, если они искусства не понимают! Никакого Пьеро я из себя делать не дам!

Зря я сказал это, зря вспылил. Ему только этого и надо было.

Так и выгнали меня из цирка.

Ну и что? 

Меня ведь все знали. Без работы не сидел — прибился к бродячей труппе. И знаете что? Ученики появились. Всё больше из тех, которые тоже раньше по задницам получали. Уважают. Говорят, настоящей клоунаде у меня учатся. Отцом называют.

Думаю, пора в театр или в кино податься. В этом бродячем балагане я долго не останусь. Уровень не тот. Они ведь на каких-то ярмарках играют, в каких-то городских парках выступают. Балаган он и есть балаган! А я — артист, хоть и клоун.

Может, вы знаете кого, похлопочите, будьте так любезны, почтеннейшая публика. Вспомните, как вы в цирке мне рукоплескали, на бис вызывали, цветы дарили.

Похлопочите, ведь я всё могу, ведь кто я — клоун, шут, гаер, паяц!

(Июнь, 2024)

Copyright © 2024 by Марк Лэйн

________________________________________________________________________