Толстый портфель, потерявший форму из-за запихиваемых учебников, книг, научных журналов и статей, давно не закрывался. На данном этапе своей многострадальной жизни он выглядел как обрюзгший, переставший следить за собой человек с пивным брюшком и телевизионной зависимостью. Его хозяин — странноватый молодой человек из исчезающей породы вечных студентов, держал портфель под мышкой, опасаясь, что потрескавшаяся ручка не выдержит тяжести. Он оставлял его в аудиториях, бросал на пол в библиотеках, забывал дома, но всегда возвращался за ним.
Помимо всего прочего, там были разбросаны фломастеры, механические карандаши, ручки, мужской дезодорант и даже крем для бритья. Иногда туда же отправлялся бутерброд, завернутый в салфетку, оставшийся от завтрака. Молодой человек собирался доесть его по дороге. Часто сей бутерброд вытаскивался, когда уже терял свою форму и рассыпался, оставляя твердые, царапающие крошки внутри многострадального портфеля.
Квартира, которую снимал вечный студент, напоминала такую же незакрывающуюся сумку, с той лишь разницей, что она имела чётко очертанные границы. Впрочем, и сюда он как-то умудрялся втиснуть стопки книг, взятые в библиотеках или купленных у букинистов за баснословно низкую цену.
Посторонний, вошедший в кухню, не сразу понимал, где заканчивается стол и начинается пол. Книги лежали рядами, занимая почти всё функциональное пространство. Студент их не просто читал: он подчеркивал ярким фломастером целые абзацы, использовал закладки, чтобы отмечать интересные мысли, писал на полях свои соображения и даже приводил формулы. Если книга казалась ему интересной, он выписывал пассажи и даже целые главы в большие толстые тетради. Эти тетради тоже напоминали хозяйский портфель: от плотных записей, вклеенных вырезок, от «собачьих ушек» страницы понемногу распухали.
***
Наш герой одевался строго, старомодно, но тщательно. Не доверяя своему вкусу, он заказывал у знакомого мастера одинаковые костюмы из тканей тёмных расцветок, прекрасно понимая, что встречают по одёжке.
В шкафу уже висели семь костюмов примерно одного покроя чёрных, коричневых, серых, тёмно-синих и тёмно-зелёных цветов и с десяток белых рубашек. Чтобы не перепутать и не ходить каждый день в одном и том же, он переставлял пустую вешалку в конец.
С рубашками из-за их одинаковости было сложнее. Снимая одну, он просто убирал вешалку на другое место. Когда после таких перестановок вешалки проходили два круга, это означало, что рубашки пора сдавать в стирку.
С галстуками было ещё сложнее. Молодой человек так и не научился правильно завязывать узел. Поэтому покупая галстуки (таких же мрачных тонов) он заранее договаривался с продавцами, чтобы те завязали их прямо в магазине, не отходя от кассы. Если продавцы отказывались, он уходил без покупки и появлялся в другой день, надеясь найти более сговорчивого.
По утрам он надевал галстук очень аккуратно, стараясь случайно не развязать узел. Случись такое — страшно расстраивался и искал помощи. В последнее время этим занимался знакомый журналист Шурик, известный в профессиональных кругах как Владлен Жеребцов.
Естественно, строгие костюмы, рубашки и галстуки производили на незнакомых людей нужное первое впечатление. Его безоговорочно принимали за серьёзного человека — и ждали соответствующего продолжения.
Но в этом-то молодой человек никак не мог преуспеть. Ума в нём было много, даже чересчур, но применить его он не умел.
***
К моменту нашего рассказа он уже несколько лет работал в институте, писал диссертацию под названием «Челобитная как инструмент коммуникации между властью и обществом в Москве XVII века». Это название производило впечатление даже на тех, кто с трудом выговаривал слово «коммуникация». Коллеги считали тему надёжной и перспективной, а сам он втайне надеялся сделать хотя бы небольшое открытие. Со временем из разрозненных фактов перед ним оживал XVII век. Сухие челобитные начинали звучать как живые человеческие голоса.
Аспирант знал, что его ждут открытия, даже в такой скучной для некоторых непосвященных дисциплине, как история и продолжал работать. Читал и штудировал сотни изданий, часами сидел в читальных залах, делая выписки из тех, которые не выдавали на дом, искал редкие фолианты у букинистов и на книжных базарах.
Если бы мы писали сказку в стиле Чуковского и Маршака, то могли бы сказать, что от кипучей, неукротимой энергии нашего героя, от выписок, записях на полях, подчеркиваний, десятков закладок, книги очень страдали и даже плакали. Было хуже, когда вечный студент забывался и делал такие записи в библиотечных экземплярах.
Зато он обладал отличной памятью и, просматривая свои заметки, мог безошибочно сказать, откуда что выписал, для какой цели, кто автор той или иной работы.
Тетради же с конспектами представляли собой полную неразбериху и хаос.
Вот уже много лет он хотел разобрать свою библиотеку, соорудить полку от стены до стены и от пола до потолка, составить каталоги, выбросить ненужное, но… не хватало времени и сил. Поэтому решил попросить знакомого журналиста помочь хотя бы с полкой.
Прочитав о нашем герое, внимательный читатель, разумеется, уже догадался, что у него явно вырисовываются проблемы на личном фронте. Именно, дорогой читатель, именно!
Парень хоть и знал двух девушек, с которыми хотел сблизиться, но те, уважая его как умного, положительного, интересного собеседника со своеобразным чувством юмора и считая хорошим другом… не видели в нём настоящего мужчины.
Ну как, скажите на милость, можно относиться серьезно к человеку, который во время романтического ужина, размахивая руками вдруг начинает говорить об амфитеатре в Риме или разрушенном храме Дианы в Эворе.
Родители по-какой-то непонятной причине назвали нашего героя Романом. Молодому человеку это имя не нравилось — казалось насмешкой, особенно в устах его научного руководителя, профессора Ф.Ю. Убаюшкина.
Обычно Ф.Ю. Убаюшкин называл нижестоящих по служебной лестнице по фамилиям, но в случае с нашим героем, ему доставляло особое удовольствие произносить это имя медленно, с придыханием и ударением на второй слог. Звучало это так издевательски и доставляло такое удовольствие лизоблюдам руководителя, что те начинали тихо посмеиваться, прикрывая рты рукой. Некоторые, самые смелые из них перенимали эту манеру начальничка.
Впрочем, дорогой читатель, Роману это могло только казаться.
Бледный, после бессонной ночи рассвет едва пробивался сквозь маленькие оконца в избе-канцелярии. Подьячий¹ Гришка икнул, зажёг свечи.
Неровное пламя высветило стол, покрытый красной суконной скатертью, чернильницу, городские печати, свитки — росписи собранных налогов. В углу — дары от просителей, а как же?
Царь, Фёдор Алексеевич, повелел жалованье более не выдавать, деньги, дескать, на войну нужнее. Так и приказал: «Довольствуйтесь подношениями!»
Намедни челобитник² воз огурцов в дар привёз — цена ему копейка, а просьба на рубли тянула.
Так и уехал ни с чем. Орал, грозился, что разбойничать станет, да кто ж его слушал?
Нет денег — веди со двора корову аль свинью, а он с огурцами сунулся.
Нынче среди подношений оказались сапоги, добротные сафьяновые³, да вот беда — такие великие, что Гришка прибрать к рукам не смог.
Ткани всякие, да только на женский костюм годные — толку от них…
Ещё меха были, да не соболиные — всё кролик да белка, в таких не пощеголяешь перед девками.
Дьяк⁴, что получше, всё забирает — не спрячешь. Будто чует: как что стоящее — тут же приходит с проверкой. Даже летом, что твоя капуста, одетый в поддёвку⁵ с жилетом, парится, а не снимает — барин, зело⁶ значительнее хочет казаться! Пуще всего подьячий завидовал енотовой шубе и бобровой шапке, а ещё поясам, шёлковым, тиснённым золотом и драгоценными каменьями или жемчугом расшитым.
Гришка сховал как-то колбасу домашнюю да шмат⁷ сала — нашёл, унюхал, аки⁸ собака, отнял.
Ох и ярился тогда дьяк, грозил, что сживёт со свету. Заначки искал, карманы у Гришки повывернул.
Да всё приговаривал: «Коли сыщу деньги, поведут тебя, мздоимца⁹, по улицам с кошелем на шее, да кнутом будут охаживать!»
***
На лавке сиротливо корчился сюртук. Когда-то смурый¹⁰, а теперь уж побелевший от старости.
Нанка¹¹, придававшая стану благообразность, поизносилась. Сюртук местами обвис, стал мешковатым, да ещё и моль побила ткань. Знавал, знавал и он когда-то лучшие времена: хозяин гастролировал в ту пору с передвижным цирком.
Дивился народ — тряпичный клоун в руках Гришки предсказывал судьбу. Приглушённый голос шёл непонятно откуда, в то время как рот у Гришки оставался закрытым.
Простаки выстраивались в очередь да платили звонкой монетой, не скупясь.
Доходная работа была, хлебная. Скоро взашей выгнали за пьянство, не заплатили совсем.
Пустой по Москве слонялся, пока дьяк не заприметил, не взял на службу.
Гришка хитрил: сказывал просителям, что умаслит начальство, ускорит рассмотрение — ему верили, совали рубли.
Справил он тогда новый сюртук — синий бархатный, с красным воротником. Щеголял в нём по улице, встречные барышни улыбались — а может, ему только казалось.
Простой люд, завидев Гришку, кланялся.
***
Скрипнула дверь — в избу протиснулся бородатый мужик, затоптался на входе, заробел.
Гришка смерил его мутным взглядом. Дядька чихнул от смеси запаха перегара и лука, которым подьячий пытался перебить зловоние.
Пригладив всклокоченные волосья, Гришка рявкнул:
— Чего встал? Проходь, садись — вона лавка.
Проситель молча сел.
Голова у подьячего трещала, готовая того и гляди лопнуть. Гришка придерживал её рукой, вздыхал и косился на графин с водой.
«Рассольчика бы, да хоть бы и кваску — вона как сушняк за горло взял, слова не молвить», — горевал пропойца.
Мужик сидел молча, выжидал. Старался не глядеть в Гришкины бесовские глаза с прищуром, думал, прикидывал, как ловчее упросить стервеца — рупь предложить аль копеек отмерять?
***
Сгустившуюся тишину нарушил странный клекот. Гришка пытался сдержать икоту.
Она, проклятущая, лезла наружу, вынуждая вздрагивать и злиться на просителя.
«И вот чего ждёт, убогий? Ясно же: плати — и будет разговор. И где только проведывают, что путь к неподкупному дьяку лежит через Гришкин карман? А этот молчит и молчит. Немтырь окаянный».
Гришка налил в стакан воды, выпил залпом — икота не отступала.
— Чаво расселси, ик, ик! — сказывай, зачем пожаловал, — молвил подьячий, для верности стукнув кулаком по столу.
— Дык это… не изволь гневаться… я это… — мужик засуетился, полез в карман видавшей виды кацавейки.
Протянул рубль, затараторил: «Просьба-то пустяковая, не обессудь».
Он подбирал слова, путался, кривил рот.
Гришка глянул на рубль — взгляд его прояснился, потеплел.
— Уважь, батюшка. Справка нужна, да противень с неё. А ещё челобитная просьба имеется.
Мужик развернул помятый лист и, шевеля губами, начал читать по слогам:
— Го-су-да-рю на-ше-му ми-ииии-ло-сти-во-му, а по е-го го-су-да-ре-ву у-ка-зу…
Гришка выхватил бумажку из рук мужика. По мере прочтения на его лице расцветала, как подснежник весной, дурашливая улыбка:
— дьяку приказному, челом бьёт холоп твой, крестьянин Савелий Микитин сын…
Имею я, холоп твой, огород малый, где капусту, репу и лук сею на прокорм семье своей. Но сосед мой, Якушка Данилов сын, держит козу зело прожорливую, которая, ломая изгородь, повадилась ходить в огород мой и всякий овощ без остатка поедает.
От того я, холоп твой, впал в великую скудость, ибо кормиться семье моей стало нечем, а сам я, бывало, капустный лист считаю дороже серебряной монеты.
Гришка теперь старался сдержать не только икоту, но и смех. Внутри у него будто закипало, булькающие звуки вырывались сиплым , «ик-га- гаааа!»
— И потому челом бью: вели, государь, тому Якушке козу свою держать на привязи, а за учинённый мне убыток взыскать с него должное возмещение, дабы впредь неповадно было.
За твою государеву милость челом бью и вечно молю Бога о здравии твоём и долгоденствии.
Холоп твой
Савелий Микитин сын.
Рука приложена.
Мужик засопел, угодливо поглядел на подьячего.
— Дык ведь, хоть и обучен я грамоте, а писать требуют особым канцелярским языком, чтобы приняли да рассмотрели. Скорее мне нужно… — он запнулся.
— Уважу, как не уважить, — перебил его Гришка, — только вот рупь ещё гони.
— Да как же это, пошто снова рупь?
— Ты никак торговаться вздумал? Так ступай отсюда, ну! — подьячий укоризненно икнул.
Дядька снова полез в карман, отсчитал медяков на рубль, подвинул Гришке.
Тот аж вскочил от злости:
— Ты это что, медные копейки мне суёшь? Серебро давай! А нету — ступай с Богом.
Проситель полез за голенище сапога, вынул кошель с серебряными монетами.
Подьячий сграбастал деньги, махнул рукой — мол, разговор окончен. Мужик поднялся, крестясь, попятился к двери.
***
Гришка не просто сидел — думу думал. Как раздобыть денег. Хотелось много. Дом, чтобы сложить просторный, с прислугой и достатком верным. Пристроил бы деньги в дело какое. А ещё уважения хотелось, чтоб бояре с почтением к нему, чтоб на равных…
Вона у дьяка жалованье — триста семьдесят рубликов в год, потому и жирует, и взяток не берёт. Слишком честный, весь на виду.
А ведь есть у супостата доступ к монетному двору… а там…
Он прикрыл глаза, представляя горы металлических кругляшков — и всё золотом да серебром.
А может, и спрятана где в покоях у дьяка личная чёрная касса — надобно выведать.
Гришка представил, какие сделки и потоки денег идут через руки начальника приказа, и ажно затрясся.
Сноски
О создании «Тени дьяка» → Творческая мастерская
____________________________________
